— Все… — горько сказала мама, — все… сегодня я либо не успею сдать квартальный отчет, либо в нем будет ошибка. Только бы не случилось, боже упаси, чего-нибудь с Леонидом в командировке. Вот чего я боюсь.

Она стала искать пудренницу, но пудренница как будто спряталась.

— Надя, — убито сказала мама, — помоги же найти! Ничего не успеваю, а тут еще…

— Вот она! — воскликнула Надя.

— И обе они остановились у окна. Мама с пудренницей и пуховкой в руках, а Надя просто так.

— Ты с утра свари суп… — сказала мама.

— У нас же тренировка! А потом сегодня наши спортсмены улетают на олимпиаду, и я сейчас поеду в порт… аэро…

— Господи… — сказала мама, махнув рукой.

Двор оживал. Бабушка Антона Филимонова вывела прогуливать сеттера по кличке Казбек. Он носился, тряся ушами. Наде казалось, что они при этом брякают. Толстый сердитый сосед из первой квартиры Иван Иванович вывел из гаража свою новенькую, последней марки «Волгу» — она была черная и невероятно блестела.

— Нет, ты посмотри… — Мамина рука повисла в воздухе, между носом и зеркальцем. — Ты только посмотри…

Во двор входили Гена и его шестоносцы.

— С таких-то лет! Ведь он может просто зазнаться!

— Зазнаться? — озадаченно спросила Надя.

— Еще бы! С чего это вы вчера, например, вздумали хором кричать под его балконом — Ларионов, Ларионов!

— Но, мамочка, мы же просто так… ну, шутя…

— Вы, может быть, и шутя, — ответила мама, одевая туфли, — а он, может быть, и всерьез…

— Это тебе все Леонид наговорил, — сказала было Надя, но мама уже захлопнула дверь, каблуки ее уже стучали по лестнице.

А Надя бросилась к книжному шкафу. Там в зелёных, коричневых, серых папках, пронумерованных, как в суде, туго связаны были суровыми тесемками сотни судеб зазнавшихся спортсменов. Кто? Как? Почему?..